Вы замечали, как пахнет остывший чай? 

Где-то возле пупа Земли жил маленький город. Его называли Чайной Столицей. Он дышал горячим паром из распахнутых окон, собирал за длинными столами купцов, мастеров, странников и добрых соседей. Караваны с чаем шли сюда с востока, и каждый листочек, скрученный в тугой завиток, обещал тепло, беседу и то, что дом всегда будет полной чашей.

Но тепло уходит тихо. Оно не взрывается, не кричит — просто перестаёт быть. Однажды в городе поселились двое. Их никто не видел, а вернее горожане делали вид, что эта парочка невидимки. Первую звали Молчаливая Покорность. Она передвигалась бесшумно, как тень от облака, а следом за ней оставался лишь лёгкий вздох, туманивший глаза горожан. Вторую звали Дерзкая Халатность. Она ходила размашисто, роняла стулья, хлопала дверьми и говорила громко: «Да ладно, итак сойдёт!» Следы её были повсюду — трещины в стенах, осыпавшаяся штукатурка и прогнившие опоры.

Эта парочка давно находится в кругосветном путешествии. В каждом городе она методично выполняет один и тот же коварный план. Первой в списке была заводская проходная. Её ворота — огромные, чугунные, помнящие тысячи рук — однажды утром оказались заперты. Дерзкая халатность решила, что горожанам не надо работать, это вредно. Рабочий класс маргинален. Они портят облик города. В память о промышленности у ворот остались стоять кирзовые сапоги, как памятник усталости, которая никому не нужна. 

 Молчаливая Покорность подошла к толпе зевак и прошептала: «Такова судьба. Не будем шуметь». Горожане вздохнули и промолчали.  

Потом настала очередь купеческих домов. Тех самых, с резными наличниками, с мезонинами, с просторными залами, где когда-то пили чай и заключали сделки. Дерзкая Халатность обходила их с рулеткой, щёлкала языком и записывала в картотеку: «Ветхое. Непригодное». И тут же заносила дом в пухлую картотеку, где вместо лекарств значилось только одно: «Снести». И вскоре приходили бездушные бульдозеры. Так, дом за домом, город превращался в архив больных, которых проще списать, чем лечить. Дома рушились не от старости — от равнодушия. Молчаливая Покорность стояла рядом и тихо, еле слышно, говорила жителям: «Ну, а что мы можем? Это прогресс. Зато новые дома будут». И люди, вздыхая, отворачивались. 

А на месте снесённых домов вырастали стеклянные фантомы. Гладкие, бездушные, с зеркальными окнами. В них никогда не пахло чаем. В них вообще ничем не пахло. Стеклянное будущее оказалось холодным и бездушным. Город умирал тихо, как остывает чай в забытой чашке. 

И вот настал день, когда замолчали все самовары. Наступила тишина такой плотности, что её можно было резать ножом. Чай остыл… На донышке остался лишь глоток — недопитый, чёрный, ледяной. 

Город смотрел на свои руины и молчал. В молчании была не покорность, а  горечь крепкого чая, который перестоял. Он улыбнулся трещиной на фасаде и сказал:

— У кого нет прошлого, у того нет будущего. А пока на донышке есть хоть капля чая — его всегда можно заварить снова.